Moscow-Tokyo Nonstop

Ура! Одна из загадок биографии моего прадеда Василия Сбоева разрешилась.

Но давайте по порядку. Согласно воспоминаниям моей бабушки Калерии Васильевны Сбоевой, ее отец пошел воевать «за царя-батюшку» добровольцем. Она очень неодобрительно отзывалась об этом его поступке: «мушки, — говорила она, — на ружье не видел и туда же, пошел воевать». Василий Сбоев был близорук.

А в чем собственно загадка? Дело в том, что в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года он «засветился» свидетелем на свадьбе некоего Михаила Иванова, солдата 235-го пехотного Белебеевского полка. Каким образом, пойдя на германский фронт «за царя-батюшку», он в апреле 1917 года, т.е. уже после отречения царя-батюшки от престола мог оказаться на другом конце империи, а именно в Иркутске? Ошибка в метрической записи? Нет, невозможно! Отпросился на побывку? Нереально. Дорога туда-сюда заняла бы не меньше месяца, да и чего ради? Может участвовал виртуально по конференц-связи? 😀

Вот эта нестыковка по датам и была той загадкой, которая не давала мне покоя.

Самое страшное для меня во всей этой истории —это не трагическая гибель без вины репрессированного Дмитрия Петровича Кравца¹, а то, что в семье, в нашей семье, никто даже словом не обмолвился о его судьбе. А если и были какие-то разговоры, то шепотом, и с недомолвками.

И несмотря на то, что в семье часто вспоминали предков, в частности бабушка, Калерия Сбоева, родившаяся до революции, и сохранившая до последних дней прекрасную память, красочно, с множеством выпуклых деталей описывала пред- и послереволюционную жизнь в Иркутске, родственников, в том числе Дмитрия Кравца, о том что он попал в жернова сталинской репрессивной машины и был в 1938 году уничтожен – я узнал не от родственников, а из интернета, практически случайно.

То есть ужас, который поселился в семье, страх перед репрессиями, перед органами, перед властью – он никуда не делся. Он пережил и Сталина с Берией, пережил Хрущёва, дожил до сравнительно «вегетарианских» брежневских времён, когда по политическим статьям уже не расстреливали.

Видимо страх въелся в подкорку, в позвоночник, отравил все. Он был неистребим. Я это понял только теперь, задним числом. И осознавать это мне – представителю так называемого “непуганного” поколения – тяжелее всего.

Выписка из материалов уголовного дела №9735 ф/п в отношение Кравца Дмитрия Петровича

Примерно в 1986–1987 годах, будучи молодым учёным, я прилетел на конференцию на Байкал и, конечно, заехал в Иркутск. Прошёлся по Мастерской улице (ныне – Кожова), нашёл дом, о котором столько слышал в семейных рассказах. Он стоял целый, ухоженный, «бревнышко к бревнышку», использовался по назначению — кажется, там был детский сад или детский центр. Иркутск тех лет ещё сохранял множество деревянных домов дореволюционной постройки, и этот выглядел абсолютно живым, аутентичным, несмотря на свой солидный возраст.

Если бы не эта пасхальная открыточка, случайно обнаруженная в моем архиве, я бы вряд ли стал писать о Николае Сбоеве, или, по-семейному, Кокочке – младшем брате Василия Сбоева, моего прадеда.

Но начнем по порядку. Николай Сбоев родился в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, через два года после Василия. Где они родились, мне точно пока неизвестно, но во всех документах Василий фигурирует как Вятской губернии Котельнический мещанин. Хотя это ничего не значит. По другим сведениям, они родились в Верхнеудинске (ныне Улан-Уде), по крайней мере одна из фотографий подписана рукой Николая Сбоева: “Ивану Прокопьевичу Сбоеву, Верхнеудинск”. Также известно что Николай учился в Троицкосавском реальном училище ². Троицкосавск – это нынешняя Кяхта, городок на самой границе с Монголией, и конечно сильно ближе к Верхнеудинску или Иркутску, чем к Вятке. И если старший, Василий, пошел по банковскому делу, то Николай окончил юнкерское училище и выбрал карьеру офицера.

К нам в руки попал интересный документ. Дело называется «Об отдаче в арендное содержание участка по берегу реки Ангары под устройство лесопильного заведения иркутскому временному 2-ой гильдии купцу П.Р. Кравцу».

Хотя по идее должно было бы называться «О НЕ ОТДАЧЕ в арендное содержание …». Поскольку Петр Кравец получил отказ. Причем особо вежливым этот отказ не назовешь.

Вот хронология событий:

25 сентября  1885 года Петр Кравец пишет заявление в городскую управу на двух страницах с просьбой дать ему в аренду участок земли для строительства лесопильного завода. Причем не простой лесопилки, а лесопилки на паровой тяге, что для 1885 года – прорывной инновационный проект. В конце 19 века в Иркутске было всего две паровых лесопилки – Петра Кравца и Ивана Второва.

(Это – продолжение. Начало см. “Вагон шоколада”)

В 1908 году Александра Второва выходит замуж за уважаемого, но нелюбимого мужчину – Григория Григорьевича Большедворского. Фотографии Григория у нас нет, но по воспоминаниям моей бабушки, это был добрейший человек, высокий, полный, представительный, эдакий Пьер Безухов.

2 сентября 1909 года происходит событие, которое кардинальным образом поменяет судьбу наших героев: умирает жена Дмитрия Кравца Елизавета.

Александра Второва родилась 9 марта 1884 года, ровно через девять месяцев после свадьбы родителей: купца 2-й гильдии Ивана Петровича Второва и его жены Анны Михайловны (в девичестве – Зиминой). Отцу Шуры было на тот момент 36 лет, матери – 22. Разница в возрасте не помешала созданию большой семьи, известной дружной, любящей атмосферой и хлебосольными традициями.

Через два года родилась Наталья, а затем и три сына, один из которых правда умер в 6 лет. Таким образом, Шура была старшим ребенком в семье. Про детство, отрочество и юность Шуры нам мало что известно. Она закончила гимназию, скорее всего это была 2ая женская гимназия И.С.Хаминова, которую вслед за ней закончила ее сестра Наталья и даже успела поучиться до ее закрытия в 1920 году племянница Шуры Калерия.

Анна Михайловна Второва прожила в браке с Иваном Петровичем 13 лет, до его смерти от скоротечной чахотки в 1896 году. В браке родилось пятеро детей: две девочки, Шура (1884) и моя прабабушка Наталья (1886), а также три сына – Кеша (1888), Петя (1891) и Миша (1894) . От моей бабушки Калерии мне довольно много известно про «тетю Шуру» и, естественно про мою прабабушку Наталью Ивановну или Наточку. Но я почти ничего не знаю про младших Кешу и Петю. Последним, пятым ребенком был Миша, но он прожил всего 6 лет и умер согласно метрической записи “от воспаления почек и брюшины”.

Биография Петра Григорьевича Кравца является яркой иллюстрацией того, что в пореформенной России второй половины XIX века для инициативного человека с деловыми способностями многое — если не все — становилось возможным.

Петр Григорьевич можно сказать поднялся из самых низов. В ранних документах он упоминается как фельдфебель в отставке. И по метрическим записям интересно наблюдать как он переходит из статуса “фельдфебеля резервного батальона” в августе 1870 года в “бессрочно-отпускного фельдфебеля” в ноябре, в момент женитьбы. Согласно формулярному списку, образование он получил в Саратовской школе кантонистов. Что такое «фельдфебель» и что такое школа кантонистов? 

Формулярный список о службе Гласного Иркутской Городской Думы Петра Родионовича Кравца

I. Название Городской Думы или собрания уполномоченных (с указанием числа избирателей по последнему  списку)

Иркутская Городская Дума

II. Чин, имя отчество, фамилия, лета от роду, вероисповедование, знаки отличия и получаемое содержание

В Крестовоздвиженской церкви города Иркутска на протяжении 40 лет — с 1880 по 1920 год — регистрировались важные события в жизни моих предков: рождение и крещение детей, венчание, а когда человек умирал дома, то в той же церкви отпевали покойника и регистрировалась смерть.

Ниже я перечисляю в хронологическом порядке основные события семейной истории, зафиксированные в метрических записях Крестовоздвиженской церкви.

Одна из первых записей, которую мне удалось найти, — это рождение Дмитрия Петровича Кравца, чья жизнь началась с невероятного везения, а закончилась настолько трагично, насколько это вообще возможно. Об этом еще будет отдельный рассказ, но судьба его – зеркало эпохи, как бы банально и заезжено это не звучало. Метрическая запись о рождении и крещении датирована двадцатым сентября 1880 года.

Когда летом 1919 года Василий Иванович Сбоев, мой прадед, вернулся из немецкого плена, моей бабушке Кале было 11 лет.

Он бежал из плена, пересек часть Европы, всю Россию, раздираемую гражданской войной с запада на восток. Как он добирался, через что прошел, мы можем только догадываться. Заняло это, видимо, не один месяц. Надо понимать, что в этот момент Сибирь и, в частности Иркутск, были под властью белых. До прихода Красной армии оставался год.

И когда он к радости жены и детей — Кали и старшего, Бориса, — вернулся домой, по воспоминаниям Кали он был одет в гимнастерку, и гимнастерка эта кишмя кишела вшами. Это была старая солдатская гимнастерка, в которой передвигаться по России не привлекая к себе внимания в 1919 было конечно проще, чем в офицерской форме.

Василий вымылся, домашние подстригли его под машинку, он переоделся во все чистое, гражданское.

Когда девочка Каля на следующее утро проснулась и увидела папу в домашнем халате, она спросила : «А где же папина гимнаcтерка?» Дядя Петя — брат мамы пошутил: «А её вошки в Ангару утащили». И Каля поверила, представила себе эту гимнастерку, уползающую вдаль по родной Мастерской улице.

Губернский Иркутск, в котором разворачиваются судьбы предков, является идеальной декорацией для семейных историй. Он не слишком большой, чтобы затеряться в нем как песчинка, и не какой-нибудь захолустный уездный городок из трёх улиц и лужей перед церковью.

И это город  в котором, я предполагаю, все знали всех. То есть было так называемое общество,  может быть, не одно, а два или три,  «высшее», офицерское, чиновничье, купеческое, но в начале 20в границы между ними уже поплыли. По крайней мере среди купеческого сословия, из которого происходят почти все мои Иркутские предки, все знали всех.

Мне важно наглядно представить жизни и истории, а для этого прибить их гвоздями к месту, к локации. С чего начинается такая привязка? Конечно, с церкви, потому что все основные записи и ключевая информация идут из церковных метрических книг.

Когда я начал раскапывать семейную историю, мне и в голову не могло прийти то количество неожиданностей, загадок и тайн, крутых поворотов в простом казалось бы сюжете, даже – скелетов в шкафу, которые мне придётся встретить на моём пути. Казалось бы, обычная семья, иркутские купеческие династии. Губернский город, даже не столица с ее насыщенной событиями жизнью, конец 19 века. Я не пытался углубиться дальше середины 19 века, мне это не интересно. Почему? Да, наверное, не сложно раскопать имена, даты еще на пару поколений вглубь. Через какое-то время все архивы оцифруют, и это станет чисто технической задачей. Если пойти по этому пути, генеалогическое дерево будет выглядеть более впечатляюще, но это — чисто формальная сторона. А меня больше интересуют характеры и судьбы предков, истории их жизни, и их взаимождействие с историческим контекстом. Хочется иметь дело с персонажами, о которых известно что-то кроме трех стандартных дат: рождения, брака и смерти. Которые как-то присутствуют в семейной хронике. Если есть гонзо-журналистика, то это – гонзо-история, способ погружения в историю на примере судеб собственных предков. Оказалось однако, что всё не так просто.

Скелетов у нас до фига и больше, только успевай шкафы открывать.

Утром 5 августа 1896 года в просторном доме иркутского купца Ивана Петровича Второва было необычно тихо. В большой спальне с высокими потолками, среди тяжёлых штор, тёмного дуба и икон в золочёных окладах, лежал 48-летний хозяин дома — купец, лесопромышленник, хлебосол, отец пятерых детей.

Несколько дней назад Иван Петрович вернулся из поездки по отдалённым районам — осматривал заимки, договаривался с подрядчиками-бурятами. На одной из переправ лодка перевернулась, и Иван Петрович с двумя приказчиками оказался в ледяной воде. Все выплыли, но оказалось, что купание в холодной воде Ангары не прошло бесследно.

Семейный доктор Антон Францевич Голконт закончил осмотр и тихо сказал жене больного:
— Скоротечная чахотка. Надежды нет. Боюсь, что осталось дня два, не больше.

Анна Михайловна зарыдала. Когда-то она выходила замуж за Ивана Петровича не по велению сердца, а отдавшись на волю судьбы: вытащила его имя из нескольких сватавшихся к юной сироте претендентов. Русская рулетка. Но билет оказался выигрышным. За годы совместной жизни уважение и благодарность переросли в глубокую, искреннюю любовь.