Утром 5 августа 1896 года в просторном доме иркутского купца Ивана Петровича Второва было необычно тихо. В большой спальне с высокими потолками, среди тяжёлых штор, тёмного дуба и икон в золочёных окладах, лежал 48-летний хозяин дома — купец, лесопромышленник, хлебосол, отец пятерых детей.
Несколько дней назад Иван Петрович вернулся из поездки по отдалённым районам — осматривал заимки, договаривался с подрядчиками-бурятами. На одной из переправ лодка перевернулась, и Иван Петрович с двумя приказчиками оказался в ледяной воде. Все выплыли, но оказалось, что купание в холодной воде Ангары не прошло бесследно.
Семейный доктор Антон Францевич Голконт закончил осмотр и тихо сказал жене больного:
— Скоротечная чахотка. Надежды нет. Боюсь, что осталось дня два, не больше.
Анна Михайловна зарыдала. Когда-то она выходила замуж за Ивана Петровича не по велению сердца, а отдавшись на волю судьбы: вытащила его имя из нескольких сватавшихся к юной сироте претендентов. Русская рулетка. Но билет оказался выигрышным. За годы совместной жизни уважение и благодарность переросли в глубокую, искреннюю любовь.
Послали за священником. Пришёл друг семьи и завсегдатай семейных трапез — настоятель Крестовоздвиженской церкви протоиерей Григорий Можаров. Пришёл не один — привёл отца Евгения, диакона и двух служек в рясах. Провели соборование: читали молитвы, помазывали маслом лоб, руки, ноги, губы. После обряда все, кроме священника, вышли, и Иван Петрович исповедовался. Каждое слово давалось ему с большим трудом. Затем было причастие. Батюшка держал чашу. Иван Петрович еле приподнялся, сделал глоток. Потом снова лёг, тяжело дыша, будто с каждым вдохом прощался.
В доме всё замерло. Даже дети не шумели. У постели — только свои. Анна Михайловна держала мужа за руку. Двенадцатилетняя Шура, любимица отца, тихо всхлипывала. Сестра Наташа, в свои десять лет, смутно, но понимала, что происходит. В гимназию девочки сегодня не пошли. Какая гимназия, когда в семье такое горе? Младшие мальчики на всякий случай притихли и не бесились, как обычно. Через некоторое время няня и гувернантка увели их обедать и спать. Все занятия были отменены.
Вечером детей снова позвали к отцу. Шура присела на край кровати.
— Папа… — прошептала.
— Береги… маменьку… — с трудом выговорил он.
Все, кроме жены, ушли. Она осталась у изголовья кровати и тихо молилась.
— Аннушка, послушай, — сказал умирающий.
— Да, — встрепенулась она.
— Ты ведь видишь… Митя, Шура… они ещё дети, но Митя уже посматривает на Шуру. А Кравец… Кравец… ну ты сама всё знаешь… — с горечью произнёс Иван Петрович. — Обещай мне, что Шуре за Митей не бывать.
— Обещаю… — прошептала Анна.
Умер он к утру. Без крика, без судорог — в полном сознании, тихо испустил дух.
Свеча у изголовья трепетала. Слуги перекрестились. Кто-то запел:
“Со святыми упокой…”
На третий день гроб поставили в зале — там, где стоял оркестрион, который он так любил. Играл «Жизнь за царя» — вся опера на валике, которую он слушал, сидя в кресле, покачивая ногой. Теперь — тишина. Зеркала завешены тканью. По углам — лампады. Соседи, купцы, буряты, приказчики — шли с поклоном.
Хоронили его с крестом, с хором, с батюшками — как полагалось почётному человеку. Шли от церкви до Иерусалимского кладбища.
Анна Михайловна осталась вдовой. Молодой, красивой. И — с пятью детьми. Несмотря на множество предложений руки и сердца, замуж она так и не вышла. Сохранила верность мужу.
- Нашли. См. пост “Дети Анны”