Примерно в 1986–1987 годах, будучи молодым учёным, я прилетел на конференцию на Байкал и, конечно, заехал в Иркутск. Прошёлся по Мастерской улице (ныне – Кожова), нашёл дом, о котором столько слышал в семейных рассказах. Он стоял целый, ухоженный, «бревнышко к бревнышку», использовался по назначению — кажется, там был детский сад или детский центр. Иркутск тех лет ещё сохранял множество деревянных домов дореволюционной постройки, и этот выглядел абсолютно живым, аутентичным, несмотря на свой солидный возраст.
Когда точно он был построен – неизвестно. Но, скорее всего, это начало 1880-х, примерно 1883 год – время, когда Иван Петрович Второв сочетался браком с Анной Михайловной Зиминой. Построили ли дом заранее, чтобы принять молодожёнов (если так можно сказать про Ивана Петровича, который был на пятнадцать лет старше своей юной жены), или немного позже – особой роли не играет. Для нашей истории будем считать отправной точкой 1883 год.
Родовое гнездо
С этим домом связаны ключевые события семьи Второвых конца XIX — начала XX века. Здесь, через год после свадьбы, родилась Александра — тётя Шура. Здесь же появилась на свет её сестра Наталья — моя прабабушка. Потом — сыновья: Пётр, Иннокентий и Михаил. В этом доме, в «паркетной зале», хозяин Иван Петрович Второв, лесопромышленник, купец, матерщинник, хлебосол и меломан вернувшись с лесопилки и отобедав с домочадцами запускал оркестрион. Дом погружался в мягкие сумерки, а огромная деревянная махина, похожая на уменьшенный орган, оживала, наполняя пространство звуками оперы Глинки «Жизнь за царя», по-нынешнему – «Иван Сусанин».
Согласно семейному преданию Иван Петрович садился в кресло, закидывал ногу на ногу и покачивая головой – сосредоточенно, самозабвенно слушал, как будто в этот момент для него не существовало ни забот, ни работы, ни даже семьи. В такие минуты все ходили по дому на цыпочках. Где он, этот оркестрион, чудо инженерной мысли XIX века, инструмент, имитирующий игру целого симфонического оркестра?
Немецкая компания M. Welte & Sons основанная в Фёренбахе Михаэлем Вельте — занималась разработкой и производством оркестрионов с 1850 года до начала XX века. Фирма имела филиалы в Нью-Йорке и Москве. Скорее всего оркестрион Второва был изготовлен именно этой фирмой.
Оркестрион был сложной механической музыкальной машиной — чем-то вроде «оркестра в шкафу». Музыка записывалась на длинную перфорированную ленту или картонный рулон . Когда хозяин заводил механизм, лента проходила через считывающее устройство: отверстия в ней открывали маленькие пневматические клапаны. Эти клапаны приводили в действие целый набор инструментов внутри корпуса: органные трубки, самоиграющее фортепиано, барабаны, тарелки и другие «голоса». Всё работало от системы мехов и вакуумного насоса, который создавал движение воздуха.
Следующее поколение семьи – Борис и Калерия Сбоевы – тоже появились на свет именно здесь. И здесь же Иван Петрович, уже на смертном одре, наказал жене Анне Михайловне не выдавать дочь Шуру за Петра Кравца – запрет, который покалечил судьбы сразу нескольких людей.
Место, выбранное с расчётом
Дом стоял в двух минутах ходьбы от Ангары, недалеко от лесопилки Второва. Лесопилка, склады, пристани располагались на острове между протокой и основным руслом. Возможность пешком дойти до работы и заглянуть домой на обед была и в те времена роскошью, которую могли позволить себе немногие. Выбор места был практичным и продуманным: работа рядом, следовательно всё под контролем хозяина.
Сам дом — бревенчатый, и в этом нет ничего удивительного: лесопромышленник строит из дерева, а не из камня. Фасад был строгим, но элегантным: большие окна с тонкими наличниками, высокий подъем крыши, намекающий на высокие потолки, аккуратный фриз. Несмотря на материал, дом не выглядел избой — напротив, он был пропорционален, гармоничен. Не исключено, что над проектом поработал хороший архитектор.
Дом и усадьба – все для жизни
Несколько сохранившихся фотографий показывают внутренний мир дома: большой паркетный зал, выходящий на веранду с колоннами, изящные люстры, ниши, обрамлённые пилястрами, цветочные шпалеры, картины, рояль, тот же оркестрион, качественная, добротная мебель. Пространство выглядело современным для своего времени, удобным для жизни и явно продуманным.
За домом был хорошего размера приусадебный участок с садом, хозяйственными постройками и даже фонтаном. На старой фотографии различима каменная фигура мускулистого бородатого мужчины – то ли Геракла, то ли Атланта, держащего тяжёлую чашу. Для усадьбы иркутского купца это редкость и роскошь.
Если фасад был строг и холодноват, то внутренний двор жил своей жизнью: переходы, веранды, лестницы, сад, фонтан, беседка, хозяйственные уголки. Дом был обращён внутрь, в свой защищённый микромир, который раскрывался только для своих.
Летом здесь кипела жизнь. На большой веранде кипел самовар, за длинным столом собиралась вся многочисленная семья. В тёплые дни столы выносили во двор – дети играли, кто-то трогал гитарные струны, шла неторопливая беседа, обсуждались городские новости, события семьи и мира. Бабушка вспоминала: «Я девчонка была — человек шестнадцать за стол садились. Все жили в этом большом доме». Это были уже 1910-е годы.
Упадок, аренда, школа
К началу Первой мировой дети и племянники Анны Михайловны выросли и разъехались. Дочь Шура давно жила своей жизнью, сыновья-офицеры тоже появлялись нечасто. С Анной Михайловной оставалась только Наталья с мужем Василием и двумя детьми. Василий вскоре ушёл на фронт. Иван Петрович умер ещё в 1896 году, а доходы от лесопилки к началу войны уже не были стабильными. Семье требовался дополнительный заработок.
Дом опустел, стал слишком велик для небольшого круга оставшихся, и его сдали в аренду под школу. Семья переехала в соседний дом.
После 1920-го года
После 1920 года, когда Иркутск окончательно заняли большевики, дом, как и всё имущество Второвых, был национализирован. Сначала там была школа, потом — детский сад. Вероятно, именно его я и увидел во время своего визита в 1980-х.
Но лет пятнадцать назад дом все-таки снесли. На Яндекс-панорамах 2010 и 2014 годов на месте дома по адресу Кожова, 9 за строительным забором ещё видны нижние венцы, фрагменты окон. Похоже, разборка растянулась на годы. А ведь, кажется, он мог простоять и сто, и двести лет, продолжая радовать глаз и напоминая посвященным о безвозвратно утерянном рае.
Выражаю благоданость Наталье Сбоевой за заметки о доме и фотографии из семейного архива.