(Это – продолжение. Начало см. “Вагон шоколада”)
В 1908 году Александра Второва выходит замуж за уважаемого, но нелюбимого мужчину – Григория Григорьевича Большедворского. Фотографии Григория у нас нет, но по воспоминаниям моей бабушки, это был добрейший человек, высокий, полный, представительный, эдакий Пьер Безухов.
2 сентября 1909 года происходит событие, которое кардинальным образом поменяет судьбу наших героев: умирает жена Дмитрия Кравца Елизавета.
И несмотря на то что осенью 1910 года у Шуры и Григория рождается сын Владимир, поезд семейной жизни стремительно несется под откос.
Оказывается, что детская трепетная любовь жива, две половинки андрогина из греческого мифа прорывают все преграды, и воссоединяются вопреки табу и светским условностям. Александра бросает мужа и младенца-сына, и убегает к своей юношеской любви. Если Григорий напоминает Пьера Безухова, то Александра вызывает в памяти другую героиню Льва Толстого, надеюсь вы угадали какую.
На дворе – XX век, но развод в православной России все еще был делом непростым и небыстрым. Из архивных дел мы знаем, что уже в 1912 году Григорий Большедворский подает прошение о разводе. Причиной указывается прелюбодеяния супруги.
В апреле 1914 у соединившейся пары рождается сын Георгий, а в октябре 1915 – сын Дмитрий. Интересно, что Шура все еще записана как «Жена Верхоленскаго 2 – й гильдіи купца Александра Иванова Большедворская». Крестной матерью выступает ее мама Анна Михайловна, простившая своенравную дочь и смирившуюся с тем что «Шуре за Дмитрием бывать» несмотря на клятву данную умирающему мужу.
Оба сына записываются без указания отца. И только в 1917 году Иркутское Епархиальное Начальство утверждает развод, что открывает дорогу для заключеия брака и узаконивания детей. Через два месяца «молодые» венчаются, а еще через несколько месяцев Дмитрий усыновляет Жоржика и Митю.
Брак супругов Григория и Александры Большедворских расторгнут определением Иркутского епархиального начальства от 19 мая 1917 г. за №153 по вине прелюбодеяния жены и с дозволением истцу вступить в новый брак и разрешением того же ответчице по отнесении ею двухлетней церковной эпитимии.
Старший сын Александры Владимир Большедворский остался с отцом и с матерью не общался. По семейной легенде, в 1941 году, когда ему принесли весть о смерти матери, Владимир с горечью ответил: «Моя мать умерла, когда мне было два года».
Дмитрий Кравец, наследник знатного купца Петра Родионовича Кравца, развивает семейный бизнес, успешно управляя делами. Богатство и положение в обществе сглаживают последствия скандального ухода Шуры от мужа. На фотографии, где они с Дмитрием вместе, они выглядят умиротворённо и счастливо как и должны выглядеть две воссоединившиеся после долгой разлуки половинки.
В семейном архиве также хранится фотография советских времен, на которой изображены Дмитрий и Шура, а также старшая дочь Дмитрия Вера и два сына. Мы предполагаем, что это Жоржик и Митя, однако старший из детей уже совсем взрослый, а младший – еще ребенок. Не слишком ли они отличаются с учетом разницы в возрасте всего в полтора года1? Мы датируем фото где-то 1925-1928 годом.
Время непростое и Шура выглядит уставшей. Видно, что годы оставили свой след: морщины, опавшие щеки, нитки ранней седины в волосах. Это не просто возраст, а результат испытаний: революция, Гражданская война, национализация имущества, репрессии против «классово чуждых». Взгляд спокойный, но как будто потухший, лёгкий налёт обречённости в лице. Куда девались дорогие наряды, шляпы с перьями, броши? Простое, ситцевое или крепдешиновое платье в горошек, никаких украшений. А ведь это – парадный семейный портрет. Сохранились осанка и поза. На всех фотографиях, как дореволюционных, так и этой, единственной советской – Александра смотрит не в камеру, а куда-то в сторону. Интересно, почему?
Скорее всего Кравцы не бедствуют, особенно с учетом того, что еще продолжается НЭП. Но можно ли сравнить их жизнь при Советской власти с дореволюционной жизнью одного из богатейших Иркутских семейств?